May 17th, 2010

centaur

Вещи не в себе. мы тоже. Бэкон против Декарта. Мы против всех.



гипотетико-дедуктивный интеллетуализм - это Декарт и Франция (опыт для проверки гипотез и моделей).

эмпирико-индуктивный сенсуализм - Бэкон и Англия (гипотезы и модели для систематизации опыта).

где-то между - Галилей.

поэтому Бэкон анти-метафизичен и праотец  позитивизма.

хотя папа оного француз Конт.
ну так после Ватерлоо Франция вообще хвост Англии.
герцог Веллингтон постарался...

Кант замыкает обе линии, идущие из 16 века:
английскую индуктивную эмпирико-сенсуалистскую Гобс-Локк-Беркли-Юм и
французскую дедуктивную гипотетико-теоретическую Декарт-Спиноза.

но опора на Беркли и Декарта:
существовать - быть воспринимаемым (объективное);
существовать - быть мыслящим (субъективное).

Причем,
у эмпириков объективное субъективно (дано в ощущении),
у гипотетиков субъективное объективно (сам субъект дан как-бы объективно).

проблема:
имеет ли смысл утверждение о существовании того,
что никак никогда никому или ничему не является?
понятно, что нет.

у Гегеля это нашло разрешающее выражение в тезисе:
существовать - являть свою природу-сущность духу.

но существует сущее (что-то).
стало быть, сущее существует всегда для кого-то,
являя ему свою сущность.

отсюда ясно: "вещь в себе" (сама по себе) не существует.
ибо все во всем (Кузанец).
centaur

Философская эволюция Мартина Хайдеггера

Александр Койре
Философская эволюция Мартина Хайдеггера

Исследование “О сущности истины” не только занимает важное место в творчестве М. Хайдеггера. Думаю, что оно также и отмечает важный этап в эволюции его мысли. Оно дает нам, на мой взгляд, адекватное объяснение великой тайны хайдеггеровской философии: не-выход в свет второго тома “Бытия и времени”. Мне кажется необходимым сопоставление положений работы “О сущности истины” с рассмотрением той же самой проблемы в “Бытии и времени”. Начнем с “Бытия и времени”. Анализ понятия истины, который мы находим там, отправляется в своей критике от парменидовского отождествления истины и бытия и переходит затем к традиционной концепции истины, истоки которой находятся у Аристотеля (хотя сам Аристотель никогда не проповедовал ее с той строгостью и исключительностью, которые она получила позже) и согласно которой “место” истины находится в суждении (утверждении, высказывании), “истина” которого состоит в “подобии” (omoiwsiV) или, как выражались в Средние века, в adaequatio, correspondentia, convenientia intellectus ad rem[6].

Между тем ясно, что в этой adaequatio или convenientia таких несхожих сущностей, как intellectus и res, т. е. знания, или суждения, и его объекта, речь не может идти ни о тождественности, ни даже о подобии (образ и оригинал) между “психическим” или имманентным субъекту “содержанием” и “реальным”, или “трансцендентным”, объектом[7]. Злоключения теории познания на протяжении двух тысяч лет показывают нам, что на этом пути нет выхода.

Оставим теперь теории в стороне. Перенесемся в ситуацию суждения, самого познания. Познание истинно, т. е. является познанием, поскольку оно представляет нам вещь такой, как она есть; другими словами, в познании сама вещь представляется и раскрывается нам такой, как она есть. Дело не в том, что представления связываются или сравниваются между собой, а в том, что они сравниваются с реальным объектом. Утверждение метит вещь, выносится о вещи, а не о содержании сознания; оно хочет нам сказать о вещи то, что она есть, показать нам ее такой, как она есть. Утверждение истинно, когда оно действительно таково, т. е. когда утверждение подтверждается (bewährt) актом познания, например, когда в восприятии объект, отмеченный высказыванием, представляется самим собой и показывается той вещью, которая была намечена, и поистине таковой, какой она была намечена[8]. Именно в этом представлении вещи посредством суждения (утверждения), в представлении, которое нам дает вещь таковой, какая она есть, и состоит adaequatio, истина, суждения. Связь суждения — и более широко — intellectus’а — с вещью является полностью связью suigeneris[9]. Суждение (утверждение) метит вещь; М. Хайдеггер формулирует это, говоря, что оно есть “бытие к сущему” (Sein zum Seienden), и свойственная ему функция состоит в том, чтобы показать нам вещь, открыть (entdecken) ее нам и из сокрытого (для нас) в ее прошедшем сделать ее доступной нам, явной, рас-крытой. Истина утверждения в том, чтобы быть рас-крывающей. Познать — значит быть рас-крывающим по отношению к вещи (к реальной вещи, к сущему).

Именно во встрече “рас-крытия” с “рас-крытым бытием” или с бытием в “поставе раскрытия” (mise-а-découvert), реализуется для нас первофеномен истины. Феномен, который, согласно М. Хайдегеру, имели в виду уже греки, когда они описывали первофеномен истины посредством понятия alhqeia, “непотаенность” (Unverborgenheit). LogoV, который говорит о том, каковы вещи, извлекает их из их потаенного, сокрытого бытия, рас-крывает, раз-облачает, обнаруживает их.

Процесс “рас-крытия” и “рас-крытое бытие” предполагает, что вещи (реальные существа, сущие) по сути рас-крываемы[10], а также — и даже по преимуществу — что кто-то их действительно рас-крывает. В действительности, если бы никто их не рас-крывал, то они оставались бы “скрытыми”, “потаенными”, “затуманенными” в самих себе. Таким образом, необходимо, чтобы существовал “разоблачитель”, существо (сущее), строение и способ бытия которого как раз и позволяли бы ему выполнять эту функцию. В этом заключается существенное условие возможности истины, её местопребывание. Итак, единственное существо capax veritas[11], т. е. единственное известное мне существо (сущее), которое, по самой своей сущности, было бы “рас-крывающим” — это я сам, или, точнее, человек или, еще точнее, сущее, реализующее основную структуру, — осуществленную в человеке, — которую М. Хайдеггер называет Dasein [12]. Таким образом, основным условием истины является существование Dasein.

М. Хайдеггер говорит нам также: “истина” обладает двумя аспектами — “рас-крытие” и “рас-крытое бытие”. Но эта вторая “истина”, истина вещей, предполагает первую, “истину” Dasein. Таким образом, то, что рас-крыто, является “истинным” только в производном (вторичном) смысле. “Истинным” в исходном и первоначальном смысле понятия является Dasein, “рас-крывающее”, но не “рас-крытое”. Поскольку — и здесь мы не должны позволить себя обмануть выражению — Dasein рас-крывает не пред-существующую истину. Как раз наоборот. Именно в самом этом рас-крытии конституируется истина; именно в своем рас-крывающем бытии основывает ее Dasein. Таким образом, оно истинно в наиболее строгом и абсолютном смысле слова [13].

Анализ основной структуры Dasein требовал бы изложения всей философии М. Хайдеггера, чего мы очевидно не можем здесь сделать [14]. Необходимо, однако, знать, что Dasein не является вещью, res, и даже res cogitans [15]. Ничто, согласно М. Хайдеггеру, не было столь гибельным для философии, как всеобщее использование этой категории — res — для изучения различных существ (сущих); ничто так сильно не маскировало существенную противоположность различных сущих и способов их существования. Вещь — res — есть то, что она есть. Она, так сказать, замкнута в самой себе и безразлична ко всему остальному. Dasein, напротив, является по своей сути бытием в связи, бытием, которое соотносится с другой вещью, бытием (сущим), существование которого заключается в стремлении к другой вещи, в направленности на другую вещь. Его бытие является, как говорит М. Хайдеггер, “бытием к сущему”, ein Sein zum Seienden [16].

Dasein находится в связи не только с другими сущими; оно также находится в связи и с самим собой. Здесь мы можем уточнить природу этой “связи”. Dasein является существенно озабоченным самим собой, своим собственным бытием, которое постоянно “в игре” для него. Эта связь с самим собой настолько фундаментальна для Dasein, что М. Хайдеггер, не колеблясь, говорит, что его сущность составляет “забота”. Именно потому, что Dasein по сути является “заботой”, его связи с другими сущими будут, говоря в целом, способами “заботиться о” (besorgen); это значит, что в своем нуждающемся и заботящемся существовании Dasein будет заботиться об огромном количестве вещей, “касающихся его, т. е. его собственного бытия”[17]. Поэтому и “сущие”, т. е. вещи, представляются ему прежде всего и изначально не такими, какие они есть сами по себе, но как относящиеся к нему, к его нуждам, к его деятельности. Вещи, прежде чем стать вещами (Ding), являются практическим инструментом (Zeug); они являются для нас zuhanden (подручными), а не vorhanden (наличными), объективно данными [18].

[...дальше...]

____________________________________________________________
с сайта Ruthenia.ru
centaur

Воспоминания С.Д.Сазонова

министра иностранных дел Российской Империи в 1914 году

Этот же день принес мне другую весть из Берлина. Свербеев телеграфировал мне, что декрет о мобилизации германской армии был подписан. Не теряя ни минуты, я сообщил это известие военному министру и начальнику генерального штаба. Я должен признаться, что после моих [220] разговоров с германским послом оно меня не удивило. Около полудня 30 июля в Берлине появился отдельный выпуск германского официоза «Lokal Anzeiger», в котором сообщалось о мобилизации германских армий и флота. Телеграмма Свербеева с этим известием была отправлена незашифрованной в Петроград через несколько минут после появления означенного листка и получена мной часа два спустя. Вскоре после отправления своей телеграммы Свербеев был вызван к телефону и услышал от фон Яго опровержение известия о германской мобилизации. Это сообщение он передал мне также по телеграфу без всякого замедления. Тем не менее на этот раз его телеграмма попала в мои руки со значительным запозданием. История появления известия о германской мобилизации до сих пор не вполне выяснена. Несомненно одно: оно появилось на другой день после заседания в Потсдаме Коронного совета и так или иначе с ним связано. Никто, конечно, не удивится, что к этому известию в России отнеслись весьма серьезно и что декрету о мобилизации армии больше поверили, чем его опровержению. Германские источники относятся к ней различно. Официальные или сочувствующие правительству издания не придают ему никакого значения, оппозиционные же считают его соответствующим истине. Во всяком случае само германское правительство допускает, что оно не осталось без влияния на решение России в вопросе об объявлении всеобщей мобилизации 31 июля. Так, Бетман-Гольвег писал Лихновскому, что он думает, что русскую мобилизацию можно объяснить ложными слухами, хотя и тотчас опровергнутыми, о германской мобилизации, которые ходили 30-го по городу и которые могли быть переданы в Петроград{52}.

Это были не слухи, а определенное сообщение отдельного выпуска официозного органа.

У этой истории есть еще и другая сторона, в одинаковой мере не раскрытая. Это — причина непонятного запоздания второй телеграммы Свербеева, которой он, со слов фон [221] Яго, опровергал первую. Ближайшее объяснение этого странного факта, само собой напрашивающееся, то, что замедление передачи этой второй телеграммы было умышленное. Доказательств этому, разумеется, нет и быть не может, но мнения многих лиц, обративших в печати свое внимание на это обстоятельство, сходятся на том, что запоздание телеграммы русского посла было не случайное и произошло по распоряжению германского правительства, имевшего в виду этой мерой ускорить объявление русской мобилизации под первым впечатлением сообщения «Lokal Anzeiger», затем опровергнутого, и таким образом выставить русское правительство в глазах всей Европы и особенно германского общественного мнения виновником войны. Я не имею неопровержимых данных утверждать, что это было так, но ввиду упомянутой выше заботы германского правительства о том, чтобы по соображениям внутренней политики сложить всю вину за возникновение европейского пожара на Россию, означенное толкование заслуживает быть принятым во внимание.

Как бы то ни было, было ли сообщение «Lokal Anzeiger» маневром германского правительства или результатом нескромности какого-нибудь лица, узнавшего о подготовляемой или уже начатой тогда германской мобилизации, в Петрограде в связи с приходившими с границы известиями объявлению Берлинской официозной газеты было придано именно то значение, о котором упоминает германский государственный канцлер в вышеприведенной своей телеграмме к германскому послу в Лондоне.

Около двух часов дня 30 июля начальник генерального штаба генерал Янушкевич телефонировал мне, что ему необходимо было переговорить со мной о последних сведениях, полученных в штабе, что у него в кабинете в эту минуту находился военный министр и что они оба просят меня зайти к ним. Идя в здание главного штаба, где жил Янушкевич и которое находится в пяти минутах ходьбы от министерства иностранных дел, я предугадывал то, что мне придется услышать. Я застал обоих генералов в состоянии крайней тревоги. С первых же слов я узнал, что они считали сохранение мира более невозможным и видели спасение [222] только в немедленной мобилизации всех сухопутных и морских сил империи. Об Австро-Венгрии они почти не упоминали, вероятно, потому, что оттуда нам уже нельзя было ожидать никаких сюрпризов, так как намерения ее относительно Сербии были вполне ясны, и что ввиду надвигавшейся со стороны Германии опасности австрийская отходила на второй план и представлялась малозначащей. Генерал Янушкевич сказал мне, что для него не было ни малейшего сомнения, благодаря специальному осведомлению, которым располагал генеральный штаб, что германская мобилизация подвинулась вперед гораздо дальше, чем это предполагалось, и что ввиду той быстроты, с которой она вообще могла быть произведена{53}, Россия могла оказаться в положении величайшей опасности, если бы мы провели нашу собственную мобилизацию не единовременно, а разбили бы ее на части. Генерал прибавил, что мы могли проиграть войну, ставшую уже неизбежной, раньше, чем успели бы вынуть шашку из ножен. Я был достаточно знаком со степенью германской военной подготовленности и с многочисленными недостатками и пробелами нашей собственной военной организации, чтобы не усомниться в справедливости слов Янушкевича. Я ограничился тем, что спросил, доложено ли об этом Государю. Генералы ответили мне, что Государю в точности известно истинное положение вещей, но что до сих пор им не удалось получить от Его Величества разрешение издать указ об общей мобилизации и что им стоило величайших усилий добиться согласия Государя мобилизовать четыре южных военных округа против Австро-Венгрии даже после объявления ею войны Сербии и бомбардировки Белграда, несмотря на то, что сам Государь заявил кайзеру, что мобилизация у нас не ведет еще неизбежно к открытию военных действий. Ту же разницу между мобилизацией и войной проводили у нас на всех ступенях нашей военной администрации, и это было хорошо известно всем иностранным военным представителям в [223] Петрограде. Генерал Янушкевич во время этого хорошо памятного мне разговора сообщил мне, что наша мобилизация могла быть отложена еще на сутки, как крайний срок, но что затем она оказалась бы бесполезной, так как не могла бы быть проведена в должных условиях, и что ему в этом случае пришлось бы снять с себя ответственность за последствия дальнейших промедлений.